Собачонка против волкодава
Дорогие друзья!
Извините за паузу. Но, полагаю, что без информации вы все же не остались. Ею просто фонтанируют местные сайты, и даже федеральные. Мы же (я и мои соратники) просто ждали, чего нам еще привалит со стороны наших удивительных «правоохранителей». Интересно было, что последует после статьи моего защитника Максима Орешкина «Почему не прекращают дело Головных?». Опыт защитника подсказывал, что очередных потуг в обвинении невиновного человека долго ждать не придется. Задача поставлена – задачу надо выполнять. Помните же, как главный ловчий ( подполковник Черкашина О.В.) самодовольно заявила: «Головных, кто такой для меня? Собачонка против волкодава».
И все-таки, оставаясь, видимо, немного наивным человеком, я надеялся на человеческое благоразумие. Ну надоест им, моим преследователям, бесконечно трясти бесперспективное дело, оставят меня в покое…
Не оставили. 2 апреля сего года против меня следователем Черкашиной возбуждено еще одно, не менее абсурдное дело. Так сказать, без объявления войны, т.е. без предварительных опросов и каких-либо заявлений (инновации в уголовном производстве). О возбуждении этого дела мы узнали из СМИ. Через неделю.
В своем постановлении Оксана Васильевна указывает, что я, находясь на работе, в здравом уме (наличие здравого ума подтверждается успешно пройденной мною психолого-психиатрической экспертизой в январе 2014 года), желая как можно раньше получить премию за 2-4 кварталы 2010 года и по итогам работы за 2010 год, 20.12.2014 года самовольно издал и подписал приказ о назначении себе премии в размере 3 503 300 руб. Ну а бухгалтерия, находясь в прямой зависимости от Головных И.М., до смерти им запуганная, при этом, что удивительно, совершенно не боящаяся проверок и ревизий, заведомо зная о незаконности своих действий, безропотно перечислила премию на банковскую карту ректора.
Далее Черкашина указывает на то, что 22.12.2010 Минобрнауки был издан приказ «О премировании руководителей … по итогам работы во 2-4 квартале 2010 г. и по итогам работы за 2010 год», согласно которому ректору ИрГТУ назначена премия в размере 1 317 210 руб. В результате «бюджету РФ в лице ИрГТУ причинен имущественный вред на сумму излишне начисленной премии в размере 2 186 100 руб. и вред в виде существенного нарушения охраняемых законом интересов государства». Все это, по версии Черкашиной, образует состав преступления, предусмотренный ч.1 ст.286 УК РФ «Превышение должностных полномочий».
А теперь, как все было на самом деле. В декабре 2010 г. , как и в другие годы до и после, в соответствии с устоявшейся практикой, бухгалтерия и плановый отдел ИрГТУ (как и в других вузах, подотчетных Минобрнауки РФ) получили из Минобрнауки устную информацию о размере премии коллективу университета и его ректору. Из этой информации, как доложила мне главный бухгалтер, мне причитался именно тот размер премии, который затем был указан в приказе ИрГТУ. Да, сумма премии была высокой, я никогда раньше таких поощрений не получал. Но я полагал, что это была награда за чрезвычайно успешные показатели ИрГТУ в 2010 году: победа в престижнейшем конкурсе на установление категории «Национальный исследовательский университет» (1,8 млрд. рублей на 4 года), победа в конкурсах в рамках постановлений Правительства РФ №218 и №219, победа в ряде конкурсов поменьше. Общая сумма полученных в 2010-м году грантов составила около 1 миллиарда рублей (!). Таких успехов у нас раньше и близко не было.
Позже оказалось, что озвученный вариант расчета размера премии не был окончательным, но именно он был доведен до бухгалтерии и планового отдела ИрГТУ. Здесь важно знать следующее: из-за традиционной медлительности Минобрнауки, в ИрГТУ, также как, я уверен, и в большинстве других вузов страны, приказы о премировании сотрудников подписываются до прихода официальных бумаг из Министерства. Дело в том, что Управление федерального казначейства принимает все заявки на платежи не менее чем за неделю до конца календарного года. По этой причине бухгалтерия всегда стремится как можно раньше подписать все документы, чтобы вовремя их сдать и своевременно получить средства на выплату зарплат и премий до Нового года. Письма же от Минобрнауки приходят уже после новогодних каникул.
Разумеется, как только я узнал о том, что Министерство в итоге решило сократить мне размер вознаграждения, я тут же возвратил излишне полученную сумму в кассу университета. И произошло это задолго до возбуждения уголовного дела, и вовсе не по указке правоохранительных органов. Важно упомянуть, что Росфиннадзор, тщательно проверявший ИрГТУ по инициативе Следственного управления по Иркутской области, конечно же обратил внимание на переплату мне премии, но, учтя, что деньги возвращены, даже нарушением это не счел!
В чем же причина возбуждения этого нового дела? Причин две:
Во-первых, как отметил мой защитник, к первому, уже развалившемуся делу, нужна подпорка. Долго, очень долго искали «правоохранители» эту подпорку. Ничего не нашли. Пришлось использовать в этом качестве историю с премией. Да, хиленькая подпорка, гниленькая. Но другой-то нет. Хорошо еще, что наркотики не подбросили.
Во-вторых, кидаясь в меня э-э-э…. помоями, мои преследователи пытаются, правда, не очень удачно, легитимировать фигуру Афанасьева, посаженного в кресло ректора якобы для того, чтобы расчистить авгиевы конюшни, в которые превратил ИрГТУ «преступник» Головных. То, что «преступник» честно отдал университету всю жизнь и все силы, добившись для вуза все-таки очень немалого, никого не волнует. Так же, как никого не волнует и то, во что уже очень скоро превратит вуз сам Афанасьев. Не волнует никого, кроме сотрудников, разумеется, которые, похоже, уже почувствовали специфический запах, распространяющийся по ИрГТУ и даже просачивающийся наружу. Вот уж не позавидую тому руководителю, который рано или поздно придет на смену Афанасьеву, и которому действительно придется эти самые конюшни после Афанасьева расчищать.
Ваш Иван Головных
30 августа 2013г. в 15 часов, я, Яловая Мария Николаевна, начальник отдела по управлению имущественным комплексом ИрГТУ, находилась у себя в кабинете, когда ко мне вошел некто Мухин Андрей Владимирович, оперуполномоченный ОБЭП ГУ МВД по Иркутской области.
Ранее я уже имела несчастье пересекаться с этим нахальным молодым человеком при обстоятельствах, сопровождавших и мой допрос в качестве свидетеля, и обыски моего рабочего кабинета, проводимые в рамках расследования уголовного дела, возбужденного против бывшего ректора ИрГТУ Головных Ивана Михайловича.
Несколько слов о том допросе:
Я, вместе с ребенком, находилась в отделении восстановительного лечения Ивано-Матренинской детской клинической больницы, когда Мухин явился ко мне с требованием немедленно проехать с ним на допрос к следователю Черкашиной О.В., которой ну очень срочно нужно было задать мне следующие вопросы:
•правда ли 19.08.2013г. у ректора было плохо со здоровьем, да так, что пришлось вызывать «скорую помощь»?
•а может, ему не так уж было и плохо?
•абсолютно ли я уверена, что ему было плохо?
•может, я все-таки подумаю и как-то иначе отвечу на вопрос, было ли ректору плохо?
Я, конечно же, отказалась бросать ребенка одного, и куда-то мчаться в воскресенье с этим Мухиным. Тем более что Черкашина тогда, к моему счастью, удовлетворилась разговором по телефону, сообщив:
•что, так уж и быть, она ждет меня на допрос в понедельник в 10.00,
•что ей обязательно нужно успеть допросить меня до 14 час. 00 мин. понедельника, и что ей нужно успеть допросить меня раньше, чем у меня появится возможность поговорить с Иваном Михайловичем,
•что, если Иван Михайлович изъявит желание со мной пообщаться, не соглашаться на это ни в коем случае,
•что, я, общаясь с Иваном Михайловичем, его адвокатом, или его бывшим первым проректором, делаю себе только хуже,
•что она понимает, что я ни в чем не виновата, но мне все равно не нужно с ним общаться, и что от того, какие показания я ей дам, будет зависеть мое дальнейшее пребывание в должности сотрудника ИрГТУ,
•что она знает, как трудно устроиться на хорошую работу,
•что о результатах допроса она доложит новому и.о. ректора Афанасьеву, и посоветует ему, как ко мне относиться (судя по последствиям, описанным ниже, допросилась я не так).
Но вернемся к 30 августа. Итак, войдя в кабинет, Мухин А.В. попросил предоставить ему акты приема-передачи от ООО «Максстрой» в пользу ИрГТУ нежилых помещений, расположенных по адресу: г. Иркутск, ул. Лермонтова, 81. Я не очень поняла, зачем они ему, тем более что многочисленные копии этих бумаг предоставлялись, насколько я знаю, в следственный комитет на этапе доследственной проверки по делу ректора. К тому же, к сожалению, после обысков в моем кабинете, я даже не представляла, где они могут находиться, о чем господину полицейскому и сообщила, на что получила немудреный ответ: раз я не выдаю акты, значит, у меня сейчас в очередной раз будут проводить обыск.
Тут как раз подоспела уже хорошо всем нам знакомая следователь Черкашина Оксана Васильевна. Она села на то же место, где только что сидел Мухин, и доверительно сообщила, что ей нужно со мной поговорить. То, что состоялось потом, на разговор похоже не было. Говорила одна Оксана Васильевна. В повышенном тоне. В основном она возмущалась жалобой адвоката, присутствовавшего при моем допросе, ее начальству по поводу совершенно хамского поведения самой Черкашиной во время того допроса (см. выше). Заверила, что, несмотря на то, что уголовное дело у нее могут забрать и отдать для расследования кому-нибудь другому, она все сделает для того, чтобы Головных в суде был вынесен обвинительный приговор.
Тут я задумалась. Какой мотив может заставить следователя пойти на открытое нарушение распоряжения руководства об отстранении его от дела? Пожалуй, только личный. Или финансовый.
Также я узнала от следователя, что:
•ей известно, что меня с ними связывает, но она мне об этом почему-то не скажет,
•ей очень интересно знать, кто нами руководит,
•этот «руководитель» – неумный человек,
•Головных – собачонка.
Да-да. Так и сказала: «Головных, кто такой для меня? Собачонка против волкодава».
Прикинув, что если Иван Михайлович с его послужным списком – собачонка, то я, в лучшем случае – насекомое. Я посмотрела на часы и решила, что не желаю продолжать этот разговор. Мой рабочий день в летнее время по пятницам установлен до 12 час. 00 мин. Часы уже показывали 16 час. 02 мин. Я засобиралась домой.
Не тут то было. Оксана Васильевна потребовала акты приема-передачи. Мне пришлось ей объяснять то же, что я недавно объясняла оперуполномоченному полицейскому Мухину А.В., а именно, что не знаю, где акты. «Вы врете, вы врете! Есть свидетели, которые знают, что акты у вас. Я буду проводить очные ставки!» – буквально закричала Черкашина. Ну что ж. Очные ставки, так очные ставки…
«Ладно, будем делать обыск», – вдруг передумала Черкашина. И тут появляется еще один бравый персонаж по фамилии Лебедев С.И., тоже следователь, который сходу, совершенно невпопад (де жа вю какое-то) опять требует у меня те же самые акты.
Пока я объясняла Лебедеву И.С. то же самое, что и Мухину А.В., и Черкашиной О.В., в кабинете появился Коршунов А.Г. Здесь я не выдержала и попросила Черкашину позвать в мой кабинет сразу всех, кому я должна еще объяснить, что акты могут находиться в кабинете, а могут и не находиться. Сообщила ей, что я устала от этого террора. Устала от этих допросов, опросов, вопросов.
В кабинете было душно, все говорили на повышенных тонах. Почему, если нужно было провести обыск, они не сделали это как в прошлые разы, не спрашивая меня, а просто вскрыв двери? Зачем они ходят ко мне по одному и группами, после окончания моего рабочего дня, в момент, когда мне надо идти к ожидающему меня на автобусной остановке ребенку???
У вошедшего Коршунова А.Г. я спросила, на каком основании он утверждает, что акты находятся у меня. Ответ: «Я не утверждаю, а предполагаю, что они должны быть в отделе по управлению имущественным комплексом, так как оформлением занимается Ваш отдел». При этом Коршунов почему-то забыл уточнить:
•Что с 22.07.2013г. руководством ИрГТУ было дано, ставшее уже широко известным, указание не отписывать мне никаких документов, связанных с деятельностью моего отдела.
•Что все входящие письма, касающиеся имущественного комплекса, отписываются руководством на имя Коршунова А.Г.
•Что с 22.07.2013г. в адрес меня и относительно меня, поступают бесчисленные приказы и распоряжения, грубейшим образом нарушающие мои трудовые, гражданские и конституционные права.
•Что согласно Приказу по ИрГТУ, изданному исключительно для меня, я лишена права покидать здание ИрГТУ без письменного согласия одновременно трех лиц: и.о. ректора, проректора по учебной работе, проректора по научной работе, что означает, что даже на обеденный перерыв я не имею право выйти из здания ИрГТУ, не испросив у всех руководителей письменного на то разрешения.
•Что Коршунов, или любой другой мог сам приказать моим подчиненным найти и отдать ему эти акты задолго до сегодняшнего дня.
«Будем делать обыск!» – опять заявила Черкашина О.В. и позвонила Пешкову В.В., проректору по науке, сообщив тому, что я совсем завралась и что ему надлежит срочно объявиться у меня в кабинете. Комментировать это я уже была не в состоянии…
Через некоторое время в кабинет вошел Пешков В.В., который также стал утверждать, что акты могут быть только у меня, и что их нужно отдать. Ну что на это я могла сказать? Опять оправдываться, объясняя, что скрывать и умышленно прятать акты, в которых по определению не может быть никакого криминала, и о которых и так все знают, глупо?
В общем, препирательства продолжались еще около часа. Куда-то звонили, о чем-то спрашивали. Я совершенно отупела от всего этого непрекращающегося маразма.
Наконец, посовещавшись между собой, присутствующие озвучили, что ключи от кабинета я им должна сдать. Они опечатают входную дверь, ведущую в кабинет, а в понедельник 02.09.2013г. проведут обыск. Коршунов А.Г. тут же опечатал окно в кабинете белыми бумажными бирками с оттисками печатей.
На тумбочке, расположенной слева от рабочего стола, стояла моя сумка, которую я взяла в руки, собравшись уходить. И тут Черкашиной понадобилось выяснить содержимое сумки, чем меня, бывшего следователя (да-да, я работала следователем), несказанно удивила! Я не обязана была показывать содержимое сумки следователю при данных обстоятельствах!
Ха! Черкашина, без тени сомнения, наплевав на все мыслимые нормы закона, заявила, что если я не предъявлю ей, Коршунову А.Г. или Пешкову В.В. содержимое сумки, меня не выпустят из кабинета.
Мои слова о том, что сейчас расследуется дело против ректора, а не против меня, что личный обыск свидетеля, который даже не работал в ИрГТУ в то время, когда, якобы совершалось преступление, неуместен, никто не услышал. От двухчасовой пытки мне было физически плохо, кружилась голова, мне необходимо было сходить в туалет, и сумка была нужна мне! Я не обязана была объяснять кому бы то ни было, тем более сотрудникам мужского пола ИрГТУ и СК РФ, для каких именно целей мне нужна эта сумка! Я просто тупо повторила, что никаких актов в сумке нет, и попыталась выйти из кабинета. Не получилось у меня.
Следователь Лебедев И.С., стоя у входной двери кабинета, просто отталкивал меня от двери. На вопросы о том, по какому праву они удерживают меня в кабинете, препятствуя выходу, Лебедев просто повторял, что пока я не покажу, что у меня в сумке, меня не выпустят. Почти в забытьи я вернулась на рабочее место, у меня кружилась голова.
«Хорошо», – сказала я. «Личный обыск, так личный обыск, но в таком случае я имею право вызвать своего адвоката». Кстати, судя по времени (два часа), потребовавшегося сотрудникам ИрГТУ и Следственного Комитета для принятия решения о необходимости или отсутствии необходимости проведения обыска, экстренной необходимости в его проведении явно не было.
Уже без удивления я услышала крик Черкашиной О.В. о том, что она не даст мне вызвать адвоката, что у меня нет такого права (!!!). Не слушая ее, я, стоя у рабочего стола, взяла в руки свой сотовый телефон и стала искать номер адвоката. Ко мне подбежала Черкашина продолжая кричать: «Кому это Вы звоните?! Я не разрешаю звонить! А ну отдайте телефон!». На мою фразу, что имею право на звонок, Черкашина продолжила кричать: «ВЫ ПОКА ЕЩЕ СВИДЕТЕЛЬ, А НЕ ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ, ВЫ НЕ ИМЕЕТЕ ПРАВО НА ЗВОНОК И НА АДВОКАТА. ДАЖЕ ПОДОЗРЕВАЕМОМУ ВО ВРЕМЯ ОБЫСКА АДВОКАТ НЕ ПОЛОЖЕН!». За подтверждением своих слов она повернулась в сторону Лебедева И.С.: «Да же, Иван Сергеевич?». Иван Сергеевич с готовностью подтвердил этот юридический перл.
Полагаю, что при таком неравнодушии ко мне, как со стороны сотрудников СК, так и со стороны сотрудников ИрГТУ, которые активно, но пока безуспешно пытаются меня уволить, в планах у всей этой компании явно присутствовало намерение наделить меня правом на звонок, переведя в статус подозреваемой, раз СВИДЕТЕЛЮ, НАСИЛЬСТВЕННЫМ ОБРАЗОМ ОГРАНИЧЕННОМУ В СВОБОДЕ ПЕРЕДВИЖЕНИЯ И НЕ ИМЕЮЩЕМУ ВОЗМОЖНОСТИ ПОКИНУТЬ СВОЙ РАБОЧИЙ КАБИНЕТ ПОСЛЕ ОКОНЧАНИЯ РАБОЧЕГО ДНЯ ДАЖЕ ПРАВО НА ЗВОНОК НЕ ДАНО!
В общем, я отказалась отдавать телефон, однако Черкашина попыталась выхватить его у меня из рук. Лебедев И.С., Коршунов А.Г. и прочая компания находились в это время в кабинете, спокойно наблюдая за происходящим. Крича, что она заберет у меня телефон, Черкашина О.В. принялась двумя руками хватать меня за руки. Осознавая, что телефон, если я продолжу попытки набирать номер адвоката, Оксана Васильевна все-таки изловчится и выхватит у меня, а настроена она была решительно, я зажала телефон в руке и с городского телефона позвонила знакомому, попросив передать моему адвокату, что меня собираются обыскивать, и что я буду ждать звонка и прихода адвоката. Внезапно успокоившись, видимо, вспомнив о том, что ее действия квалифицируются, как покушение на грабеж, да и адвокат может некстати прийти, Черкашина О.В. прекратила свои явно противозаконные действия. Лишь спросила, кому это я сейчас звонила, повторив, что я не имела на это право.
Затем она заявила, что пора вызывать охрану и проводить обыск, а она пока пойдет к ректору. Перед выходом из кабинета, указания Черкашиной следователю Лебедеву звучали буквально так: «звонить не разрешать, отвечать на звонки не разрешать, дверь закрыть на ключ».
Следователь вышла из кабинета, а Коршунов сходив за охраной, привел троих мужчин. В кабинете в это время находились также Пешков В.В., которого Черкашина О.В. назначила представителем от ИрГТУ, Коршунов А.Г., Мухин А.В., Лебедев И.С. Последний, так и не разрешив мне сходить в туалет, приказал отдать ему ключ от кабинета. Памятуя про «собачонку» и «волкодава» (понимая, что нахожусь против них примерно в том же соотношении), про попытку Черкашиной выхватить у меня телефон, про удерживание меня в кабинете Лебедевым, я просто физически боялась находиться в кабинете, закрытом на ключ, одна, с семью агрессивно настроенными мужчинами. Я попросила не закрывать дверь на ключ, но Коршунов мне сообщил, что я не имею право не давать ключ, так как ключ является собственностью университета. Понимая, что у меня с правами совсем плохо, я все же напомнила, что тоже являюсь сотрудником университета и нахожусь в своем рабочем кабинете. Однако, подчиняясь требованию, достала из сумки ключ и передала его Коршунову. Кто-то из семерых закрыл на замок дверь. Лебедев объявил присутствующим, что сейчас будет проходить обыск с целью обнаружения актов о передаче 1100 кв. м. площади по ул. Лермонтова, 81. Никаких документов, в том числе постановления о проведении обыска мне, конечно же, предъявлено не было. Лебедев зачитал что-то там про права, но я, прекрасно осознавая, что никаких прав у меня теперь нет вообще, неважно себя чувствуя, думая о ребенке, который один на остановке ждет меня и наверняка уже хнычет, была уже совершенно равнодушна к его словам. Когда Лебедев предложил добровольно выдать оружие и другие запрещенные предметы, я не ответила. На его вопрос: «Вы отказываетесь отвечать?», промолчала. Монитор ПК я уже выключила, сколько было времени, не знаю. Зачитав, что нужно, Лебедев сообщил, что обыск будет проводиться в моей сумке. Я уточнила, собирается ли он обыскивать мою сумку, находящуюся при мне? Лебедев ответил, что да, ведь она находится в кабинете. По его логике, очевидно, мои одежда и белье, как находящиеся в кабинете, тоже подлежали обыску…. Мало ли. Вдруг у меня в бюстгальтере акты? Два акта.
Памятуя, как энергично Лебедев отпихивал меня от дверей, я не решилась противоречить ему и по его требованию поставила сумку на стол. Лебедев достал пластиковую папку прозрачного цвета на кнопочке и зеленого цвета папку-уголок из моей сумки и перенес все на стол. В это время зазвонил мой телефон. Лебедев крикнул: «Нельзя отвечать! Телефон не брать!». Я увидела на дисплее номер ребенка и сказала, что звонит ребенок. Лебедев вновь огласил свой запрет, на что я, поинтересовавшись, есть ли у него дети, нажала кнопку ответа и услышала голос ребенка, который плакал, говоря, что один на улице, ждет меня и спрашивает, скоро ли я буду.
Со слезами я ответила ребенку, что скоро не буду, я на работе. Ребенок, зная, что его маму то обыскивают, то дяди приезжают в больницу с вызовами на допрос, или мама бросает ребенка одного в больнице и сама уезжает на допрос, позвонил своей бабушке. Через некоторое время на телефон вновь позвонили, я увидела, что звонит моя мама. Не знаю, есть ли у Лебедева дети, видимо, нет, но мама точно имела место в его жизни, поэтому я не стала обращать внимание на его крики «Нет, нельзя» и просто ответила на звонок. Мама сообщила, что ребенок один, плачет. Спросила, что у меня происходит? Я ответила, что у меня обыск. «Как, опять??». «Да». Лебедев тут же заявил, что я не имею право говорить про обыск! Я не удивилась. Я УЖЕ ХОРОШО ПОНЯЛА, ЧТО ПО УБЕЖДЕНИЮ ЭТИХ НЕЛЮДЕЙ Я НИ НА ЧТО НЕ ИМЕЮ ПРАВА.
Лебедев со-товарищи тем временем внимательно изучили содержимое папки, в которой были:
•копии приказов, и некоторых писем, адресованных непосредственно Яловой Марии Николаевне (т.е. мне), выданных руководством ИрГТУ с вопросами в каждом из них примерно такого характера:
•1) почему они видят меня на рабочем месте, даже если я нахожусь на больничном?
•2) почему я отдаю распоряжения о работе своим подчиненным?
•3) почему я не сообщаю Коршунову, что сотрудник другого отдела, не подчиняющийся ни мне, ни Коршунову, а непосредственно ректору, ездит в суд по решению вопросов имущественного характера?
•копия приказа об укороченном рабочем дне в летний период времени по пятницам для женщин,
•копии распоряжений о том, что Работодатель запрещает мне визировать документы,
•копия Распоряжения от 30.08.2013г. о том, что я должна передать акты на 1100 кв.м. Коршунову А.Г. (про судьбу которых ничего не знаю),
•приказы о том, что мне практически все запрещено,
•доверенности на мое имя от имени ИрГТУ (оригиналы и копии),
•приказ (оригинал), о включении в состав комиссии по управлению имущественным комплексом ИрГТУ сотрудника Минэкономразвития – Румянцевой Юлии Николаевны, подписанный Бугловым Н.А.
•мое объяснение на имя Буглова от 22.07.2013г.,
•объяснение в копии и оригинале моей сотрудницы Черных Л.Б. о том, что 19.07.2013г. Яловая М.Н. находилась на рабочем месте после 18 час. 00 мин, (за что Работодатель, вынес мне замечание),
•копии моего больничного листа в 4 экз.,
•правила внутреннего распорядка ИрГТУ, без подписей и печатей, распечатанные с сайта в 2-х экз.,
•распечатки из Интернета, касающиеся прав человека на труд, выдержки из Конвенции по правам человека, выдержки из статей ТК РФ,
•Приказы (проекты) с листами согласования руководителей о создании моего отдела, копия приказа о создании моего отдела,
•положение о составе постоянно действующей комиссии ИрГТУ по вопросам решения имущественного комплекса ИрГТУ,
•копия моего заявления, направленного 2 дня назад в отдел кадров ИрГТУ с просьбой выдать мне копии моих документов из личного дела,
•копия моего трудового договора с Работодателем,
•копия моей должностной инструкции, копии выписок из Приказов о том, что мне в течение последнего времени объявлено 2 замечания, копия приказа о лишении меня денежной доплаты и т.п.,
•копии нескольких общедоступных приказов по университету, которые лежали отдельно от папки на кнопочке.
Присутствующие стали спрашивать, зачем мне эти документы, куда я их хотела вынести и как использовать. Я сказала, что практически все они касаются непосредственно меня и злоупотреблений работодателя в отношении меня. На что все присутствующие уверенно, в один голос заявили, что я не имею право выносить эти документы из Университета. Кто бы сомневался…
Убедившись, и удивившись тому, что Акты в сумке не обнаружены, Лебедев заявил, что все найденные в сумке документы и копии он будет изымать. Я спросила, как копии моего больничного листа, распечатки из Интернета и копии приказов относятся к Актам на передачу 1100 кв. м., на что Лебедев опять же, особо не мудрствуя, просто заявил: Обыск проводит он, поэтому что хочет, то и изымает!
Я попросила Лебедева разрешить мне хотя бы сделать на своем копировальном аппарате копию листка нетрудоспособности, трудового договора и др. документов или хотя бы поделиться со мной найденными в моей сумке копиями, так как я их копировала для себя и не рассчитывала, что Лебедеву они тоже понадобятся.
«Нельзя!», – сказал Лебедев. Далее, собрав со всех участников подписи на бумажных бирках, протянул их мне подписывать. Почему из всего этого следственного действия, после изъятия не относящихся к теме обыска моих документов, я должна была подписать какую-то бумажную бирку, а не постановление с протоколом, мне не объяснили. Я указала на это, на что Лебедев опять прокричал (спокойно разговаривать в СК, видимо, просто не умеют): «Да кто Вы такая, чтоб я Вам давал постановление подписывать? Я вашему представителю от администрации Пешкову В.В. давал подписывать». Все верно. Только вот Пешкова то не обыскивали.
Я задала также Лебедеву следующие вопросы:
•Почему обыск проводился в кабинете в обязательном присутствии именно Яловой М.Н., хотя в нем располагаются рабочие места других сотрудников и в него имеют свободный доступ иные лица с другими фамилиями?
•Почему он обыскивал мою сумку, буквально силой заставив меня снять ее с плеча, затем самостоятельно достал из нее документы, обыскал содержимое сумки, перерыл там все, в том числе средства личной женской гигиены?
•Зачем ему мои документы, которые он изъял? Чтобы из копий приказов про объявленные мне Работодателем замечания изготовить искомые Акты? Или воспрепятствовать моему праву на обращение в соответствующие инстанции для защиты своих трудовых прав, передав их Коршунову?
•Почему при проведении обыска запрет на разговоры по телефону распространялся только на меня, а не на всех участников следственного мероприятия, которым можно было разговаривать и по сотовым телефонам и по стационарному?
•В чем заключалась неотложность следственного действия, которая помешала мне до его начала сходить в туалет, если на протяжении 2-х часов, не проводя никаких следственных мероприятий, меня не выпускали из кабинета?
•На основании чего он лишил меня законного права на присутствие при моем личном обыске моего адвоката???
•Почему, проводя обыск, следователь объявил закрытую на ключ дверь кабинета с вынутым из замочной скважины ключом, фактором, обеспечивающим наилучшее проведение обыска? Не затем ли, чтобы мой адвокат не имел шансов присутствовать при обыске?
Ответов я не получила. Обыск закончился в 19.30.
По тому, как проводилось мероприятие, какие поводы озвучивались для его проведения, по методике и технике его проведения (взятых, по-видимому, из пособий для нацистов), я думаю о том, как же бесконечно далек принцип, заложенный в п.4. ст.164 УПК РФ, от того, что действительно находится в одурманенных вседозволенностью мозгах некоторых сотрудников СК РФ по Иркутской области!
П.4. ст.164 УПК РФ: «ПРИ ПРОИЗВОДСТВЕ СЛЕДСТВЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ НЕДОПУСТИМО ПРИМЕНЕНИЕ НАСИЛИЯ, УГРОЗ И ИНЫХ НЕЗАКОННЫХ МЕР, А РАВНО СОЗДАНИЕ ОПАСНОСТИ ДЛЯ ЖИЗНИ И ЗДОРОВЬЯ УЧАСТВУЮЩИХ В НИХ ЛИЦ».
Хочу еще вот что сказать. Некоторые сотрудники ИрГТУ в тесной связке с сотрудниками Следственного Комитета Российской Федерации открыто объявили мне войну. Объявили, не имея, по сути, никаких претензий к исполнению мною моих служебных обязанностей. Эти люди имеют только одну претензию: мои добрые отношения с Головных И.М. и людьми, сочувствующими ему. Об этих добрых отношениях следователи неоднократно заявляли мне буквально как о преступлении против государства! Очень неожиданным для них, видимо, оказалось то, что не все, оказывается, способны на предательство. Не все способны перебежать на сторону победителя, наплевав на элементарные нормы приличия. Про долг и честь я уж не говорю.
Те, кто объявили эту войну, прекрасно знают причину войны, но в силу присущей им трусости и подлости не могут прямо и открыто заявить, что я им неугодна именно этим!
Слишком открыто, слишком явно демонстрируя предвзятое отношение ко мне, изматывая обысками, заинтересованные лица явно чего-то добиваются. Чего? Может быть, где-то уже издан приказ не только о моральном, но и физическом уничтожении всех тех, кто не упал на колени перед всемогущим представителем всемогущего ведомства Черкашиной О.Ю., или не поклялся в верности Афанасьеву А.Д.? Это было бы последовательно.
Устроив открытую, беспринципную травлю, проводя противозаконные действия на глазах у всего Университета, доводя до тяжелого нервного истощения, подвергая моральному террору, унижая меня, действуя согласованно, постоянно ужесточая свои методы, осознавая полную безнаказанность, чего они добиваются? Чтобы я покончила жизнь самоубийством?
Другими мотивами такое бесчеловечное поведение объяснить нельзя.
-0
18 октября исполнилось ровно три года с того момента, как был арестован и помещен в СИЗО бывший вице-губернатор Иркутской области Сергей Воронов. Столь долгий срок содержания под стражей невиновного де-юре человека (приговор суда до сих пор не вынесен) невозможно объяснить ни масштабом вменяемых ему преступлений, ни высоким статусом обвиняемого.
Ставшие хрестоматийными, как бы цинично это слово ни звучало в данном контексте, случаи Веры Трифоновой и Сергея Магнитского – лишь чудом выскользнувшая на поверхность верхушка огромного черного айсберга, который таится в недрах правоохранительной системы. Эта система уже не раз давала понять обществу, что так называемая мера пресечения – отнюдь не способ обезопасить граждан от новых злодеяний предполагаемых преступников. Прежде всего заключение под стражу – это способ давления на подозреваемого, возможность психологически сломить его, подавить волю и получить «чистосердечные» признания или нужные показания.
Этим приемом с успехом пользовались в 30–50-х годах прошлого века. Миллионы людей отправлялись в ГУЛАГ по проверенной схеме: сначала «закрыть» человека, потом уже расследовать и судить. Суды в этой цепочке что тогда, что сейчас используются как послушный инструмент следствия, несмотря на публичные попытки президента изменить ситуацию. И сотни примеров из российской правоохранительной практики подтверждают его слова.
Суть предъявленных Воронову обвинений уже не раз излагалась в прессе: следствие считает, что он незаконно изъял со счетов ГУП «Дорожная служба Иркутской области» (ДСИ) 42 млн. руб. и направил эти деньги на организацию Байкальского экономического форума (БЭФ). Но при чем здесь Воронов, который к Дорожной службе не имеет никакого отношения?
По этому обвинению Сергей Воронов вот уже три года содержится в СИЗО. «8 октября 2007 года вице-губернатор, – пишет интернет-издание «Век», – был вызван на допрос в ГУВД Иркутской области, где старший следователь Оксана Черкашина в присутствии адвоката потребовала от Сергея Воронова показаний о причастности губернатора Александра Тишанина к хищению средств ДСИ». То есть создается впечатление, Воронову открытым текстом дали понять, что сам он может вполне выйти сухим из мутной воды, если «переведет стрелки» на Александра Тишанина, заместителем которого и работал Воронов.
«17 октября Воронова снова вызвали на допрос и снова, как он заявил в тот же день журналистам, – продолжает издание, – угрожая тюрьмой, принуждали к даче показаний против губернатора. Причем на этот раз госпожа Черкашина «смягчила» условия. От Воронова теперь требовались не только показания о причастности шефа к делу ДСИ, но и любые сведения, компрометирующие Тишанина».
Такое впечатление, что особых претензий к Тишанину, который, как известно, давно уже раздражал местные элиты, не нашлось, вот и возникло упомянутое дело ДСИ. Сначала был задержан гендиректор предприятия Виктор Бушуев. Потом дошла очередь до вице-губернатора.
Однако факт, что уже в ночь с 17 на 18 октября Воронов был препровожден в следственный изолятор. То, что пришлось пережить за эти три года в СИЗО Сергею Воронову, к сожалению, нельзя назвать для нашей страны дикостью. Хотя бы по той простой причине, что никого этим сегодня уже не удивишь. Газета «Век» цитирует записку, переданную Сергеем Вороновым своему адвокату Ирине Френкель. Приведем дословно лишь часть из этой записки: «В ходе этапирования (в Новосибирск. – «НГ») один из сопровождающих, полковник, сообщил мне, что я буду препровожден в специальную камеру для особо опасных преступников, которая находится в подвальном помещении, и, чтобы облегчить мою участь, мне нужно опять-таки дать признательные показания на губернатора – «те показания, которые нужны следствию».
Получив снова отказ, силовики выполнили свое обещание и посадили меня в подвальное помещение, находящееся ниже уровня земли на 2 м 80 см, размером 3х4 м. Под потолком – окно размером 40х40 см, свежего воздуха в камере практически не было. Постоянно в камере находилось от 4 до 6 человек. Сокамерниками моими оказались те, кто осужден, причем неоднократно, с большим сроком заключения за убийства и даже за расчленение трупов и т.д.
По мнению моих гонителей, это «соседство» должно было серьезно психологически воздействовать на меня. В такой обстановке я провел три месяца...»
«Это чудо, что мой подзащитный остался там жив, это просто исключение из правил», – говорит Ирина Френкель.
При этом Сергей Воронов не сломался. Может быть, именно поэтому он до сих пор находится в СИЗО. Хотя дело его, по словам не только адвокатов, но и многочисленных наблюдателей, журналистов, давно уже рассыпалось в прах. Во всяком случае, за три года следствию так и не удалось собрать сколь-либо убедительных доказательств вины бывшего вице-губернатора.
На защиту Воронова сначала пытались встать не только его адвокаты и правозащитники, но и некоторые прокурорские чины. Арест вице-губернатора в октябре 2007 года вызвал искреннее недоумение даже и.о. прокурора Кировского района Иркутска Станислава Зубовского: в своем кассационном представлении он писал о незаконности заключения Воронова под стражу и требовал отменить соответствующее решение суда (копия имеется в редакции). Зубовский, видимо, тогда еще считал произошедшее недоразумением. Однако тут же, как пишет «Век», кассационное представление Зубовского «было без объяснения причин отозвано вышестоящим (областным) прокурором». То есть «лишней бумажке» не дали дойти до суда.
В дальнейшем адвокаты не раз пытались обратить внимание милицейских властей на бесчеловечные условия содержания Воронова в СИЗО. И что интересно, власти даже не спорили. Прокурор Новосибирской области Евгений Овчинников в своем ответе на очередное депутатское обращение от 4 июня 2010 года признал, как сообщает «Век», что при содержании подозреваемого Воронова в СИЗО-1 был допущен ряд нарушений действующего законодательства. Что в тесной темной камере люди действительно сидели друг у друга на головах, а вместе с неосужденным еще Вороновым находились уже получившие решением суда сроки воры и убийцы. И что дальше? Да ничего. Жив, дышит – пускай сидит...
Что к этому можно добавить? Пожалуй, лишь то, что дело Воронова, как подчеркивает иркутская газета «Народный контроль Сибири», было открыто по анонимке, то есть безликому доносу. Вот вам и главный привет из 37-го.
-0
Правда-матка
(Тема не указана)
